Вишневый сад

«Я все жду чего-то, как будто над нами должен обвалиться дом… Здесь на каждом шагу я вижу… маму… Гришу…!

«Неужели это я сижу? Мне хочется прыгать, размахивать руками… А вдруг я сплю!»

Это слова Раневской, главной героини последней и, наверное, лучшей пьесы Чехова. В них заключена концепция спектакля. Ведь сад для нее не просто имущество, которое продается, а место утраченного счастья, точка главной травмы…

Раневская возвращается в имение, где шесть лет назад утонул её сын. Ее образ расколот надвое. Публичная маска, помогающая скрывать боль, — легкомысленная, праздная сибаритка, живущая в долг. И другое, подлинное, трагическое лицо — рефлексирующее и отчаянно ищущее связи с утраченным смыслом бытия. По сути, Раневская приезжает не спасать свой вишневый сад, а попытаться спастись самой. Либо она отпустит свое прошлое и чувство вины, либо просто умрет.

Спектакль существует в двух параллельных пространствах, в двух реальностях. Первая — бытовая, полная шумного юмора, музыки и гротеска, где разворачиваются основные события, где царят блестящий текст Чехова и всем известный сюжет. Вторая — пространство видений Раневской, где появляются призраки прошлого: ее мама и ее сын. В какой-то момент эти реальности переплетаются так тесно, что уже не понять, где кончается сон и начинается явь…

Режиссер Антон Яковлев: «Мне важно исследовать скрытую часть личности Раневской, которую она прячет за маской псевдо-легкости. Ей в этом помогает Шарлотта, которая выполняет в моем спектакле функцию психолога и диагноста: помогает героине удерживать эту маску при посторонних, ярко и остро комментируя происходящее языком психоанализа. Мы все, как и персонажи пьесы, так или иначе одеваем маску, убегая от реальности, но часто забываем, что однажды она может прирасти к лицу настолько, что можно необратимо потерять себя, свою идентичность…
Антон Павлович настаивал, что жанр этой пьесы — комедия. Мне кажется, в высоком смысле это о том, как одновременно смешна и страшна бывает наша жизнь. Смех у Чехова — не отрицание трагедии, а ее высшая форма. В этом сочетании — спасительное мужество жить дальше, даже когда кажется, что это невозможно. Это и есть истинно чеховский трагифарс».